Руки чесались, сжимались в кулаки, искали себе применения, ждали удара. И Андре сжимал и разжимал их, бил кулаком правой в ладонь левой, слов­но готовился к встрече с главным, беспощадным противником. Он подбегал к столу, сдвигал в сторону бумагу, оставляя дюжину чистых истов, которые так и просились под перо. Ну же, Андре! Прояви упорство. Плачь от ярости, но пиши! Пиши, пиши, правь, рви, бросай в корзину и начинай все снова, только не сдавайся. Это твой бой, Андре, твой бой! Ну же, поднимись на ринг и померься силами с самым трудным из противников — с самим собой, разочарованным, изверившимся. Сноси удары, от которых темнеет в глазах, и не об­ращай внимания на рев толпы, глотай кровь, что течет по лицу, но ве сдавайся. Ты жив, Родриго, а не мертв. (Родриго? Но я говорил о себе, об Андре, что же со мной творится? Уж не чистейший ли плод моей фантазии этот самый Родриго?)